— Господи, — сказал он, — мы же договаривались, что ты не будешь включать вибровызов.

— Прости, прости, забыл.

— А если бы алтарь унесло? — продолжал Моисей.

Но Яхве и так уже петлял вокруг алтаря. Он обожал жареное мясо и слопал бы барашка тут же, не будь тот предусмотрительно рассечен надвое. Оба они, и пророк, и его бог, знали, что без посторонней помощи Господь будет до Первого пришествия решать, с какой начать половины. Поэтому он перестал, наконец, облизываться и вопросительно посмотрел на Моисея.

В ответ тот протянул ему резец и молоток.

— Значит, пиши. Первое. «Ты не должен поклоняться богу иному, кроме Господа…»

— А что, — хрюкнул Яхве, — мне нравится.

— «… потому что имя его — «ревнитель»; он Бог ревнитель».

— Слушай, слушай. Может, не «ревнитель», а «Бог есть любовь», или… — он взглянул на пророка и осекся. — Нет?

— Давай, знаешь, без самодеятельности, — сказал Моисей и потер раскаленные веки. — Дело серьезное.

— Ладно, ладно, — косясь на барашка, сказал Господь. — Я чего, я так.

Он повертел в руках резец, затем отложил его и принялся водить по скрижали когтем.

Уехать от Марты? Бросить беременную жену, женщину, которую он любил когда-то — нет, любил всегда, до сих пор?

Официантка принесла кофе, и бросила на Павла быстрый взгляд, когда он тут же заказал пиво. Ничего не сказав, она развернулась на каблуках и удалилась, старательно покачивая бедрами. Павлу она не нравилась, но ему хотелось думать, что он нравится ей. Впрочем, мысли его тут же вернулись к Марте. Да, он любил ее, но дети? Похоронить себя заживо? Он смял в гармошку окурок и потянулся к сахарнице.

Радио привычно пело о флиртующей юности. За окном опять начался дождь, огни заправки текли по асфальту. В кафе автобусной станции Павел помешивал дешевый кофе.

В конце концов, он сам выбрал свою судьбу, сам сделал Марте предложение. Конечно, она ждала этого, но ведь и он этого хотел, не только для Марты, но и для себя. Как они были счастливы! Их брак оказался чудесным продолжением романа. До недавнего времени всё было прекрасно, но — дети?

Через два столика девушка сосредоточенно ела салат из высокой вазочки. Симпатичная, подумал Павел и ухватил еще сигарету.

Марта хотела детей, разумеется. Он, конечно же, ничего не говорил ей. Вместе они красили потолок в детской, вместе выбирали обои. Голубые или лиловые? Марта считала, что лиловые веселее. Павлу, в общем, тоже так казалось.

Обычно ему нравилось делать что-то вместе с Мартой, но на этот раз было не по себе. Он старался скрывать это. Интересно, заметила ли она? Наверняка. Она всё замечала. Кажется, от Марты ничего нельзя скрыть. Но почему же она ничего не говорила? Возможно, ему стало бы проще, если бы они объяснились, возможно, она придумала бы что-нибудь. Или она чувствовала свою вину? Господи, Марта, ну нельзя же быть такой трусливой! Можно же просто поговорить.

Прибыло пиво. Павел отхлебнул из горлышка, отхлебнул еще, затянулся, снова отхлебнул.

Трусливой? Просто поговорить? Какого хрена! Это он убегал, ничего не сказав. Это он бросал жену на последнем месяце. Какой жизни он ее обрекает? Что станет с его женщиной, которую он любил? И как же новорожденные, беззащитные крошки?

Павел поднес с губам чашку и чуть не выбил сигарету изо рта. Он усмехнулся, поставил чашку на место и принялся выуживать ложкой пепел. Да ну на фиг, чего он опять паникует? Марта всегда со всем справляется, и куда лучше него. Заарканит какого-нибудь лузера,  подумаешь. Она — сильная женщина. Ничего ей не сделается.

Девушка оторвалась от еды и расправила мокрые волосы. Может, мне тоже что-нибудь заказать? Павел посмотрел на часы. Четырнадцать минут до автобуса.

В животе заурчало. Слишком много кофе натощак. Павел  подозвал официантку, сделал заказ и снова закурил. Девушка доела, приложила ко рту салфетку и бросила на него быстрый взгляд. Павел выпустил несколько колечек дыма — трюк, которому он научился еще в университете. Но девушка уже встала и направилась к стойке.

Подъехал автобус. Восемь минут. Сэндвич всё не несли. Девушка куда-то исчезла. Наверное, в дамскую комнату.

Он ведь даже не мог придумать мало-мальски приличного довода против детей. Разумеется, дети нужны. Как еще продолжать род. Просто… просто он знал, что с появлением детей его жизнь будет закончена.

Появилась официантка. Пожалуй, поем в автобусе, решил Павел и попросил упаковать сэндвич в пакет.

Пассажиров в автобусе почти не было. Пробираясь между высокими спинками, Павел вдруг подумал, не сесть ли ему в широкое женское сиденье. Годы давали о себе знать, фигура была уже не та. В этот момент он увидел под окном ту самую девушку. Он взял себя в руки и втиснул в мужское кресло.

Павел приоткрыл пакет и понюхал сендвич. Обычно он не ел в такую рань. Марта всегда готовила ему завтрак к половине восьмого. Сейчас без семи минут  шесть, она еще спит. Спит? А может, проснулась и ищет его? Или у нее схватки и она мечется в панике, оставленная мужем, одна в пустом доме?

Водитель завел мотор, и автобус уютно заурчал. Девушка показалась в проходе. Она осмотрелась и еле заметно улыбнулась в его сторону. Павел улыбнулся в ответ. Девушка грациозно проплыла между сиденьями и, пройдя мимо Павла, уселась рядом с неприятного вида молодым человеком.

— Осторожно, кофе горячий, — сказала она. — Я взяла жареных светлячков. Будешь?

Павел вжался в сиденье и уставился прямо перед собой. Автобус, расплескивая лужи, отъезжал от станции. Павел был зол на себя, на девушку, на ее спутника, на Марту, на весь свет. К тому же, кресло было чертовски неудобным.

На что он будет жить? Сбережений надолго не хватит, тем более что большую их часть он оставил Марте. Воспользоваться старыми связями он не сможет, дипломами и сертификатами — тоже. Полиция будет его искать, о старом добром имени можно забыть. На какую жизнь он обрекает себя? Зачем? Зачем? Не проще ли вернуться?

Автобус вырулил на широкий проспект и начал набирать скорость, и Павел вдруг почувствовал, как внутри него нарастает паника. В окнах рябили давно знакомые дома, промелькнула улица, ведущая к их дому, и он понял, что покидает этот город, что возврата не будет.

— Остановите здесь, — услышал Павел собственный голос и, не дожидаясь остановки, стал пробираться к выходу.

Запах выхлопа улетучился еще раньше, чем звук мотора. Улица была тиха и безлюдна. Дождь кончился, но мокрая мостовая приятно холодила ноги. Павел шел домой, и небо за его спиной розовело.

В первых лучах солнца он застыл перед дверью. А вдруг Марта не примет его после того, что он сделал? Хотя вдруг она еще спит? Или встала, но еще не поняла, что его нет. Ай, какая теперь разница. Раз уж он решил остаться…

Марта открыла дверь, стоило Павлу протянуть руку к звонку. Он замер, зачарованно глядя в ее фасетчатые глаза.

— Милый, как хорошо, что ты здесь. Я так боялась, — пропела она своим низким, бархатным голосом.

Ее ребристый живот стал еще больше, еще прозрачнее. Он пульсировал, и дети копошились внутри. Павел похолодел. Марта собиралась рожать.

Он глубоко вздохнул. Не за этим ли он здесь?

— Я люблю тебя, Марта, — прошептал он, бросая на нее последний взгляд. Затем расставил руки и опустил голову.

— Я тоже люблю тебя, — ответила Марта и уверенным движением всадила яйцеклад ему в живот.

Больно почти не было. Павел почувствовал, что слабеет, в голове зашумело, свет расплылся яркими пятнами. Марта взяла его на руки. Поплыл куда-то потолок коридора, и Павел скорее угадывал, чем чувствовал внутри себя копошение новорожденных.

Теперь, когда он видел над собой ее лицо, чувствовал объятья, его охватил уютный покой. Ему еще смутно казалось, что покой этот странен, что надо беспокоиться, но о чем — он уже не помнил. Запомнились только ласковые мамочкины руки и дремотная тишина детской с пятнами солнца на лиловых обоях.

Потом он закрыл глаза.

Большую часть времени он вообще не видел в жизни смысла, и это его угнетало. Иногда, правда, смысл начинал проглядывать, но каждый раз довольно зловещий.

Наркотики пессимист недолюбливал и никогда не упускал случая высказать свои к ним претензии. Хотя жизнь без них, по его мнению, была ничуть не лучше. Кроме того, он всё равно не верил, что сможет завязать.

Однажды он встретил гуру. И не то чтобы очень обрадовался.

— Жизнь — прикольная штука, — говорила гуру.

Пессимист считал своим долгом возражать.

— Да ты присмотрись получше, — советовала гуру.

Пессимист падал на груз.

— Я сказала “присмотрись” а не “вдумайся”, — не унималась гуру.

Через полтора года, неожиданно даже для самого себя, пессимист уехал на Алтай. И там, как это ни удивительно, он достиг просветления.

В Москву пессимист вернулся в начале октября. Осенний город встретил его рассеянной нежностью. Друзья, заслышав о его прибытии, слетались отовсюду.

И тут пессимист сделал любопытное открытие. Ни один из старых добрых наркотиков больше не изменял его просветлённого сознания. Кислотные узоры бессильно ползали по поверхности вещей, не в силах проникнуть в их незыблемую реальность, и ни под планом, ни даже под экстази дип-хаус не канал за транс.

— Ну вот, — сказал пессимист, осмыслив ситуацию, — я же говорил: что-нибудь всё равно будет не так. — Глаза его сверкали мрачно и торжественно.

Мой отец, большая, надо сказать сволочь, прежде чем бросить нас с матерью, все-таки успел донести до меня, среди всех своих говеных софизмов, одну справедливую мысль. Ни одно доброе дело, говаривал папаша, не остается безнаказанным.
Дернул же меня черт целовать эту гребаную лягушку!